Фонтаны на горизонте - Страница 68

Я жду ответа, — повторил Северов. Ему было непонятно замешательство капитан-директора. «Неужели Микальсен не хочет нам помочь, и две—три китовых туши для него дороже, чем Жизнь человека?!»

Пусть только попробует отказать, — сказала Захматова Северову, и ее глаза угрожающе сверкнули. — Пусть только попробует!

Она не знала, что бы она предприняла, но в случае смерти Журбы была готова поднять против этих китобоев весь Петропавловск, всех своих друзей-партизан. В эту минуту гнева Елена Васильевна была необыкновенно хороша. Северов невольно залюбовался ее порозовевшим лицом, задрожавшими крыльями носа, чуть приоткрытыми алыми губами. Захматова дышала глубоко. Иван Алексеевич невольно подумал: «Какая необыкновенная красота и сколько чувства!» — но сказал как можно мягче:

Спокойнее, Елена Васильевна. Прошу вас...

Вы нашли очень удачный выход из весьма тяжелого для нас положения, — сказал Микальсен, стараясь понять, о чем говорят русские, и внутренне довольный своим двусмысленным ответом. — Хорошо. С первым китобойцем, который вернется с охоты, вы пойдете в Петропавловск! Это должно быть скоро, если...

Он, как и Северов и Захматова, взглянул на большой, сверкающий никелем и стеклом хронометр, висевший на темно-красной переборке каюты, а затем перевел взгляд на иллюминатор, за которым плотной кисеей висел туман. Упавший на рассвете, он не рассеивался, а как будто все плотнее окутывал базу.

...если туман не помешает охоте, — закончил Микальсен.

Хорошо, — поднялся Северов и вместе с Захматовой вышел на палубу, потемневшую от моросящего тумана. Было сыро, прохладно. Туман стоял такой плотный, что рабочие — раздельщики туш — походили на призраков. Голоса, как и треск лебедок, казалось, были приглушены, но крики птиц звучали резче.

Вы остаетесь на эти два—три дня за меня, — заговорил Северов и пошутил: — Будете комиссаром! Не откажетесь?

Давай! — тряхнула головой Захматова. — Что надо делать?

Зайдемте в каюту, я объясню, — пригласил Северов. — Вы же еще у меня и в гостях не были!

Надо было пригласить, — откликнулась Захматова таким тоном, что Северов не понял, говорит ли она серьезно или шутит.

«Странная все-таки Елена Васильевна, хотя хороший и честный человек». Он ощутил к ней такое теплое чувство, что даже смутился. Захматова, не глядя на Ивана Алексеевича, тихо сказала:

— Не задерживайтесь в Петропавловске. Мне тут одной будет... — она неожиданно махнула рукой, точно разрубая невидимую нить. — А, все это чепуха!

«Что чепуха?» — хотелось спросить Северову, который ощутил себя обиженным, но они были уже у двери его каюты, он открыл ее, жестом приглашая Захматову войти.

Она, не снимая куртки и шапки, села на диван. -

— Ну, давай, рассказывай, что мне тут делать без тебя.

Северов, не обращая внимания на ее фамильярность, стал объяснять, как вести записи о добытых китах, проверять размер туш...

Захматова слушала Северова, рассматривая разостланные на столе бумаги. Потом ее взгляд скользнул по каюте, ни на чем не задерживаясь, и остановился на Иване Алексеевиче, на его чуть склоненной к бумагам голове. Она смотрела на смуглое лицо, на карие под густыми бровями глаза и густые, щедро посеребренные сединой волосы, и ее потянуло погладить эти волосы, обнять голову и прижать к себе. Это желание было настолько сильным, что Елена Васильевна, чтобы не подчиниться ему, хлопнула по карманам куртки:

— Забыла папиросы! — Голос ее зазвучал глухо, точно во рту пересохло.

Северов оторвался от бумаг.

— Вы же дали слово не курить!

Елена Васильевна отвела взгляд и увидела на столе фотографию женщины средних лет. Женщина сидела в соломенном дачном кресле с раскрытой книгой на коленях. Выражение легкого удивления и задумчивости делало ее лицо особенно привлекательным. Захматова взяла фотографию, несколько долгих (секунд смотрела на нее, потом спросила:

— Кто это?

— Жена... Соня... — Северов с такой любовью смотрел на фотографию, что Захматова осторожно, точно боясь ее уронить и разбить, протянула Ивану Алексеевичу. Он молча взял снимок и поставил на место...

«Как он любит ее», — подумала Захматова и, почувствовав, что она лишняя в этой каюте, встала с дивана:

— Мне все понятно... Иван Алексеевич. Я пойду. Подготовлю Журбу к отъезду.

И, прежде чем Северов успел возразить или задержать ее, Захматова вышла из каюты, плотно притворив за собой дверь. Ей хотелось побыть одной. Она ушла на корму и здесь, облокотившись о мокрый планшир, долго смотрела в туманную даль. Думать не хотелось. Мучило ощущение одиночества, холода и горечи на сердце..

" Послышался гудок подходящего к базе китобойного судна. Это была «Вега-4». Сквозь туман было видно, как она подвела к борту базы тушу с полосатым серо-белым брюхом.

Захматова вспомнила о Журбе и почти бегом направилась в лазарет. На стук двери Журба медленно повернул голову. Его сейчас было трудно узнать. Большая потеря крови, высокая температура измотали матроса. Глаза стали как будто больше, в них застыла такая боль, что Захматова как можно ласковее спросила:

— Тебе что-нибудь надо, Журба? Сейчас тебя пере несут на китобойное судно, и ты с Северовым пойдешь в Петропавловск. Там тебя скорее поставят на ноги.

Журба молчал. У него не было сил говорить. Только тонкие белые губы матроса беззвучно шевельнулись, и он закрыл глаза.

Дверь бесшумно открылась. В каюту на носках вошел Ли Ти-сян. В руках у него был ярко начищенный красно-медный чайник с многочисленными вмятинами. Из носка поднималась маленькая струйка пара. Ли Ти-сян бегал на камбуз за кипятком. Увидев, что Журба лежит с закрытыми глазами, он с испугом посмотрел на Захматову и зашептал: